Нексус и юнкция в собственном соку

Прогнило и остоёбло

Ceux qui font les révolutions à moitié ne font que

se creuser un tombeau.

Я хочу выебать «Фобос-Грунт». Да, такая несбыточная мечта. «Будьте реалистами. Требуйте невозможного», — где-то на кухне протрещал радиоприемник. Есть что-то запредельное в обхватившем меня желании провести своим членом по нежным антеннкам этого малыша, окруженного пустотой и безмолвием где-то в просторах неизведанного космоса.

С виду таким же просторным и неизведанным кажется простому обывателю отечественный политический дискурс, населённый конструктами-чиркашами вроде Михаила Прохорова или Бориса Немцова. Либеральный дискурс, зашкваренный «ёбаным Асламбеком», выдерживал, конечно, и не такое насилие над собой со стороны правящей номенклатуры, однако же ухитрился затрещать по швам в декабре этого года. Затрещать с задоринкой.

Очередной электоральный цикл вышел из дома, зашел в телефон, набрал твой номер и услышал твой голос. Тысячи людей, выходивших на улицу только для того, чтобы доехать на работу или сходить в «Жан-Жак», пришли 5-го числа на Чистые пруды. Их встретила хуевая погода, сотни ментов и сочная грязь, отобранная лично Путиным и Грызловым у бедных и обездоленных.

Нас наебали. Нет, не то, чтобы это было новостью и это не показали в «Лайфньюз». Нас наебали конкретно. Один большой Копперфильд под название Правительство достал свою волшебную палочку и провёл ею по губам прогрессивной общественности. Которой, конечно, проводили по губам и раньше, но раньше хотя бы извинялись и подавали салфетку. Теперь вместо извинений или изменений — мудак с айпэдом у атомной кнопки.

Парадигма, обустраивающая себя с 2001 года вдруг пошатнулась. Пошатнулась она неожиданно как и для тех, кто её обустраивал, так и для тех, кто её потреблял. Жалкий консуматор, которому ежедневно пихали симулякры политических процессов вдруг достал из кармана рубашки маникюрные ножницы и разрезал свою кредитку на две ровные части. Первая половина — это все, что было до 4-го декабря. А вторая — это все, что будет дальше.

И с одной стороны — это уже хороший знак, что консуматор смог оторваться от мигающей лампадки духовного мусоропровода.

А с другой стороны — это вторая половина кредитки, по которой ещё лет пять нужно платить за уже проржавевший Ford, покупать всем девушкам подарки к новому году и оплачивать излюбленные порно-сайты ближайший десяток лет, пока ещё есть силы.

Когда качаются фонарики ночные 
И тёмной улицей опасно вам ходить, —
Я из пивной иду, 
Я никого не жду, 
Я никого уже не в силах полюбить.

О, суждение!

Хочется взять и осудить!

Осудить сталинизм. Осудить реваншизм.

Осудить издателей. Осудить читателей.

Осудить Кавказ. Осудить Москву.

Неимоверно хочется осудить чиновников. Наравне с этим жаждется осудить гражданское общество.

Осудить бы негров. Просто, на всякий случай. Пускай это уже не в тренде.

Осудить жидов. Чубайса, в конце-то концов.

Хочется осудить правосудие. Хочется осудить оппозицию.

Осудить бы шумных соседей-пидорасов. Осудить бабок у подъезда.

Просыпаюсь и первым делом осуждаю западников. Затем сразу же славянофилов. После этих нехитрых манипуляций можно приступить у умывательным процедурам. Которые, кстати, тоже можно осудить.

Осудить пару блогеров, осудить Главного Блогера.

Осудить пьянство. И про похмелье не забудьте! Его бы тоже осудить. Гармония.

Вот, гармонию бы тоже осудить. Совсем охуела, знаете ли.

Осудить самоцензуру. Осудить поэзию.

НАТО и Ливию.

Лукашенко и Иисуса.

Осудить спеллчекер браузера гугл-хром за то, что он подчеркивает Лукашенко, но не подчеркивает Иисуса. Чем батька-то хуже?

Осуждению подвергнуть римейки и англицизмы.

Цыган и арийцев.

Осуждайте, друзья!

Из нового Пепперштейна.

И больше всего хочется взять на прицел главного виновника космического злодеяния, человека, который убил душу моего города – хитрожопого и мудаковатого градоначальника, гауляйтера Москвы, луковичного старичка, возможно, даже и не злого, а просто хозяйственного прораба, рачительного управляющего местностью, уничтожившего священный город русского мира просто по глупости (по той глупости, которая сама себя искренне считает трезвым практическим разумом), убившего священную столицу просто потому, что священное в хозяйстве не нужно. О, как хочется угостить серебряной пулей этого упырька!

“Пражская ночь” в Снобе.

Трагедия «Раскольников и Мармеладов».

На сцене появились четверо человек в длинных черных плащах. Каждый из них встал на одно колено и поднятой черной полой заслонил лицо от зала. Кто-то зааплодировал. На противоположных концах эстрады появились две фигуры на высоких котурнах, в длинных белых хламидах и греческих масках. Они стали медленно сходиться и остановились, немного не дойдя друг до друга. У одного из них в увитой розами петле под мышкой висел топор, и я понял, что это Раскольников. Собственно, понять можно было и без топора, потому что на кулисах напротив него висела табличка с фамилией. Актер, остановившийся у таблички «Мармеладовь», медленно поднял руку и нараспев заговорил:

		   Я — Мармеладов. Сказать по секрету,
                   мне уже некуда больше идти.
                   Долго ходил я по белому свету,
                   но не увидел огней впереди.
                   Я заключаю по вашему взгляду,
                   что вам не чужд угнетенный народ.
                   Может быть, выпьем? Налить вам?
                   - Не надо.
                   - Как вам угодно. За вас. Ну так вот,
                   лик ваш исполнен таинственной славы,
                   рот ваш красивый с улыбкой молчит,
                   бледен ваш лоб и ладони кровавы.
                   А у меня не осталось причин,
                   Чтоб за лица неподвижною кожей
                   гордою силой цвела пустота,
                   и выходило на Бога похоже.
                   Вы понимаете?
                   - Думаю, да...
                   - Вот. А без этого — знаете сами.
                   Каждое утро — как кровь на снегу.
                   Как топором по затылку. Представить
                   можете это, мой мальчик?
                   - Могу.
                   - В душу смотреть не имею желанья.
                   Там темнота, как внутри сапога.
                   Словно бы в узком холодном чулане —
                   мертвые женщины. Страшно?
                   - Ага. Что вы хотите? В чем цель разговора?
                   - Прямо так сразу?
                   - Валяйте скорей.
                   - Может, сначала по рюмке ликера?
                   - Вы надоедливы, как брадобрей.
                   Я ухожу.
                   - Милый мальчик, не злитесь.
                   - Мне надоел наш слепой разговор.
                   Может быть, вы наконец объяснитесь?
                   Что вы хотите?
                   - Продайте топор...
                   - ...Что? Да зачем?
                   - Это мне для работы.
                   Символ одной из сторон бытия.
                   Вы, если надо, другой украдете.
                   Краденным правильней, думаю я?
                   - Так... А я думаю — что за намеки?
                   Вы ведь там были? За ширмою? Да?
                   - Знаете, вы, Родион, неглубоки,
                   хоть с топором. Впрочем, юность всегда
                   видит и суть и причину в конечном,
                   хочет простого — смеяться, любить,
                   нежно играет с петлею подплечной.
                   Сколько хотите?
                   - Позвольте спросить,
                   вам для чего?
                   - Я твержу с первой фразы —
                   сила, надежда, Грааль, эгрегор,
                   вечность, сияние, лунные фазы,
                   лезвие, юность... Отдайте топор.
                   - Мне непонятно. Но впрочем, извольте.
                   - Вот он... Сверкает, как пламя меж скал...
                   Сколько вам?
                   - Сколько хотите.
                   - Довольно?
                   - Десять... Пятнадцать... Ну вот, обокрал.
                   Впрочем, я чувствую, дело не в этих
                   деньгах. Меняется что-то... Уже
                   рушится как бы... Настигло... И ветер
                   холодно дует в разъятой душе.
                   Кто вы? Мой Бог, да вы в маске стоите!
                   Ваши глаза как две желтых звезды!
                   Как это подло! Снимите!

     Мармеладов выдержал долгую и страшную паузу.
     - Снимите!
     Мармеладов одним движением сорвал маску, и одновременно  с  его  тела
слетел привязанный к маске хитон, обнажив одетую в кружевные  панталоны  и
бюстгальтер женщину в серебристом парике с мышиной косичкой.
     - Боже... Старуха... А руки пусты...